Слушайте, внимайте да не зевайте!
Быль вам поведаю, да не простую, а про то, как страдание в наших сказках – словно волшебный ключ: без него ни в одну дверь не войти, ни счастья не добыть.
В далёкие времена… Впрочем, почему не прямо сейчас? В тридевятом царстве, в тридесятом государстве…
Хотя я про то, где мы все живём.
Жили‑были… Нет, не то… Хотелось начать по-сказочному, а не получается. Потому что не сказки всё это, а жизнь сама.
Там, где солнышко хоть и светит, да не всем в окошко, жил народ наш русский. И ведал он истину древнюю: коли хочешь добра да награды великой, сперва походи по краю, понюхай беды да отведай лиха горького.
Вот почему в каждой сказке путь героя – не прогулка по саду цветущему, а дорога сквозь тьму да стужу, сквозь насмешки да унижения, через страх такой, что сердце в пятки соскальзывает. Замечали?
Так и случается, что Иванушка-дурачок, хоть и смеются над ним все от мала до велика, добывает счастье. Не за ловкость да хитрость, а за то, что сердце у него не очерствело, хоть и били его словом да гнали прочь.
А царевич, что сгоряча кожу лягушачью спалил, долго потом по свету бродил, не зная, куда ноги несут, и только когда душу свою наизнанку вывернул да настрадался, Василису свою вернул.
Так и складывалось в народе поверье: не бывает награды без лиха, и чем горше путь, тем слаще конец. Это присказка, не сказка – сказка ждёт вас впереди…
…Эээээээээээх! Где это мы? Зубы стучат от холода… Пахнет деревом старым, дымом да воском пчелиным…
Ох, да тут и знак рубежный – не каменный, не деревянный, а будто самой судьбой начертанный: силуэт человека, а вокруг него стрелки так и кружатся, словно вихрь, и шепчут без голоса: “Выжил – станешь взрослым, получишь и долю, и слово крепкое, и место среди старших. Не выжил – растворишься в чаще, станет лес судьбою твоей”. Что бы это значило? Погодите, кажется, голос слышу…
– Тепло, дедушка, тепло, миленький!
– Как ты тут оказалась, страдалица?
– Угодить я пыталась мачехе, но что бы я ни делала, она всегда недовольная, да злая была, молвила, что доля моя – повиноваться и терпеть, а потом и вовсе велела меня в лес увезти…
Дрожит от холода падчерица, а всё равно вежливо отвечает, не ропщет, не злится. И за кротость эту да за терпение получает дары богатые.
А вторая дочь, что грубит да нос воротит, так и остаётся ни с чем: её, окоченевшую, домой привозят. Ибо грубость и непокорность в той стороне хуже любой беды почитается.
Ох, чуете, как что-то внутри сжимается, дышать нечем? Услышать хочется, как ветер шепчет, а не стены давят? Поищем выход.
Вот и дверь тяжёлая – дубовые доски словно сами на плечи ложатся и две ручки. Одна – такая холодная, грубая, ржавая, будто сто зим на ветру простояла; на ней выведено углём: “Жди и терпи”.
Другая – тёплая, гладкая, словно её добрым словом согревали, и шепчет она тихо: “Иди своей дорогой”. Схватимся за первую, поднажмём что есть мочи! Никак – лишь застонала дверь, скрипом по ушам ударила, да так и не поддалась. И в этом скрипе своём нам тайну открыла: в сказках-то изгнание да бедность, унижение да горькая доля не ради мучения придуманы, а чтоб сюжет закрутился, чтоб герой через тьму к свету шагнул.
Да только вот в жизни-то не обязано всё по сказочному ладиться.
Разрыв отношений, переезд, перемена пути – не изгнание это и не приговор, хоть и горько сейчас, хоть и земля из-под ног уходит. Токсичные слова, что душу царапают, окружение, что камнем на сердце ложится, – терпеть это вовсе не надобно, не твоя это доля.
Поначалу и не верится, что можно иначе: кажется, что весь мир кричит: “Терпи, таков твой путь!” Да только это не судьба, это просто эхо старых сказок, что в твоих ушах звенит.
Знай, добрый читатель: сказочный сюжет сам по себе живет, свои законы имеет, свои испытания раздаёт. А ты – отдельно. И не обязан в ту сказку входить, не привязан через ту же тьму шагать, если сердце твоё кричит, что путь там чужой проложен.
Примемся за вторую ручку. А она – только стоит дотронуться, как дверь откроется не со скрипом, а с лёгким вздохом, будто сама тропинка тебя зовёт.
У нас есть выбор. Не чужой, не навязанный, не из старой сказки вытащенный. Пойдём туда, где дышать легче, где слово доброе не режет, а греет.
Ведь самая главная мудрость не в том, чтобы терпеть, где не надо, а в том, чтобы вовремя понять: наша дорога – другая. И быть готовым идти дальше, правда? Нооооооооо…
…оооо! Куда мы на этот раз провалились? Осмотреться бы…
Оказались на рубеже неведомом, где земля двоится да сама с собой спорит. Воздух тут густой, как если бы его прокалили на жарком камне, пропитали дымом горелой травы, а под конец сковали морозной ночью: так и дышит он жаром и стужей разом. Пол под ногами и обжигает, и леденит, словно сама граница миров нас испытывает: выдержим ли, не дрогнем?
Огненная река перед нами: бежит, шипит, искры роняет, воздух над ней дрожит от зноя. Во рту – привкус золы, горький да едкий, будто сама дорога уже начала тебя проверять. А сбоку высится ледяная гора: гладкая, синяя, словно из другого царства, и веет от неё таким холодом, что кости ноют, а дыхание застывает в воздухе.
Между этой яростью пламени и ледяной тишиной узкая тропа пролегла: тонкая, как волос, крепкая, как клятва. Ступишь на неё – поймёшь: не до лишних слов, тут только шаг, только воля, только сердце, что не хочет сдаваться. А дальше, за преградами, мерцает что-то медное, подобно тому как солнце спряталось в металле и сквозь дым подмигивает.
Подойдем ближе и увидим плиту каменную, а не ней – надпись, огнем да льдом высеченная: “Огонь, вода и медные трубы. Только кто прошёл, достоин награды”. И не каждому дано пройти, не каждому хватит терпения и смелости.
Ведь огонь проверяет, не сгоришь ли от страха, вода – не утонешь ли в сомнениях, а медные трубы – не возгордишься ли, когда слава зашумит над ухом.
Остановимся мы между жаром и холодом, между страхом и надеждой и правду узнаем: шагнём на тропу – пути назад не будет. А если выдержим все испытания, если сердце останется чистым, а рука – твердой, тогда и откроется нам то, что скрыто за тем медным мерцанием: награда не из золота, а из чести, не из богатства, а из силы, что рождается только там, где человек не сломался.
Тссс! Прислушаемся! Кажется, сюда кто-то идёт…
– Кто ты, добрый молодец?
– Мне пришлось три пары железных башмаков износить, три железных хлеба изгрызть, три железных посоха изломать – только тогда дошел, и вас отведать зову!
Смотрите: поодаль стол стоит, сам по себе, ни к чему не приставленный, а на нём – две тарелки, да такие разные, что и глядеть на них – у любого сердце защемит.
Одна – железная, тяжёлая, точно из самой стужи скованная, а на ней – ломоть хлеба чёрного, окаменевшего, словно век пролежал в холоде. Вдохнешь его запах – в ноздри бьёт гарь да безнадёга, похоже, сама беда в этот хлеб въелась. Рядом – табличка, буквы гвоздями вбиты: «Грызи. Терпи. Доказывай».
Другая тарелка – глиняная, тёплая, как если бы ее только что из печи достали, и на ней – горбушка хлеба душистого, мягкого. Пахнет он домом да покоем, свежестью утренней, вроде солнце в нём запеклось. А рядом надпись тихая, без крика: “Поешь – ступай дальше”.
Тянешься ты невольно к той, железной, к черному хлебу: так уж в сказках заведено, что, коли хочешь добра, сперва хлеб горечи съешь, душу испытай, себя изломай да снова собери.
Пальцы к железу липнут, тянет взять по старой привычке, по тем самым законам, что сквозь века к нам пришли: “Легкая победа не засчитывается, к желаемому – лишь через мучения. Чтобы получить, надо помучиться. Коли работать, так на износ, до последнего вздоха. Всякое достижение – только через нечеловеческое напряжение”.
И звучит в голове это эхо, будто из старых сказаний вырвалось, да в сегодняшний день ворвалось, и шепчет: “Так надо, так правильно, иначе тебе ни чести, ни доли не будет”.
Но рука сама собой дрогнула и потянулась ко хлебу домашнему, что пахнет не бедой, а жизнью.
Взял ты его, мой читатель, а он такой тёплый, словно чья-то добрая ладонь его согревала. И впервые за долгие годы желанное не показалось тебе наградой, которую надо кровью и потом заслуживать.
Вдруг ясно сделалось, что достаточно просто позволить себе выбрать, просто взять и пойти дальше, не ломая себя на каждом шагу.
Выходит, что к счастью не всегда надо по битому стеклу ползти, что оно может быть естественным, как дыхание, как свет в окне, как верный поворот на дороге.
Не всегда нужно через огонь да воду шагать, не всегда медные трубы должны над ухом греметь.
Страдание – не один путь к награде, не единственный способ почувствовать себя достойным. Не нужно больше добывать право на жизнь через муки: ты имеешь право идти дорогой полегче, если она ведёт туда, куда сердце просит.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
Глядите-ка: вот скромная рогожка, на которой явно кто-то спал, и рядом – старый лапоть, как только что сброшенный с ноги после долгого похода. Мы – в избушке, где воздух обжигает, пахнет березовым дымом.
Здесь герои ритуальную смерть принимали. Вот и русская печь, а рядом кувшины с мертвой и живой водой да Яга-баба зелье помешивает.
– В печь полезешь или так обойдёшься?
– Обойдусь.
– Ты не бойся. Печь не для мук, а чтоб поверить в перемену. Кому‑то нужен огонь, кому‑то – прощание. Не путай усилие с самоуничтожением. Вот табличка тебе глиняная, нацарапай, что сжечь готова.
И я уже пишу на ней углем, неровно, но от сердца: “То, что мешает идти… То, что давно отслужило… То, что тянет назад”.
– Смотри, не спали лишнего. Сжигается только то, что уже стало пеплом внутри, что само рассыпается, едва тронешь. У нас, в сказках, герой умирает не потому, что страдание священно, не потому, что боль сама по себе награда, а потому, что иначе он не сбросит старую шкуру: она приросла, въелась, дышать не даёт. Пусть то, что отжило, само уйдёт, как сухая листва от ветра.
Пошептала Яга на мою табличку да в печку бросила – и будто жар в избушке спадает, уступает место прохладе. Теперь пахнет духмяной травой, свежестью после дождя, той самой тишиной, когда буря уже прошла.
И понимаешь ты безо всяких заумных слов: не обязательно проходить через агонию, чтобы стать другим. Иногда достаточно просто выдохнуть, разжать кулаки, отпустить старое и шагнуть туда, где воздух чище, а дорога светлее.
Не в огне сила, а в том, чтобы вовремя понять: пора сбросить тяжесть, а не нести её, пока не переломишься.
Вот она, та мудрость, что Яга без крика да без угроз нам передала: простая, как хлеб, и крепкая, как камень. Прощай, сказочная избушка!
И вот распахивается перед нами дверь. Нет, не в волшебный терем, не в музей диковинный, а в самый обычный день, в простую жизнь, где солнце светит, как всегда, ветер шепчет привычные слова.
Фух, будто пелена с глаз спала: если снять с души груз самонаказания, если стряхнуть с плеч напрасные страдания, то жизнь не исчезнет, не рассыплется прахом. Она останется – такая же настоящая, только ясная да честная, без лишней тьмы.
Ведь напрасные мучения – не судьба, не рок суровый, а просто тень, что сама собой прилипла да тяжестью давит. Не пропадёшь, если перестанешь их тащить, зато станешь легче, свободнее, ближе к себе. Не надобно тебе и чужого сюжета, где герой обязан страдать, чтоб быть достойным.
Каждый из вас – автор своей сказки. Можно прожить её так, чтоб в ней хватало места и труду, и радости, и тишине, и свету.
И пусть ваши сказки будут не про то, как вынести невыносимое, а про то, как найти дорогу, где дышать легко, а сердце – поёт!
Олеся Суджан
Сказительница мудрая, сердцем чуткая, словом меткая.
Семнадцать лет по тропам людским хожу, да не по гладким и нарядным, а по тем, где камни острые, туман густой, а дорога будто сама под ноги стелется, но лишь тому, кто правду ищет
Комментарии закрыты.