Почему путаем кризис взросления с эпидемией одиночества
Начну с того, за что меня не любят коллеги, что вызывает у них нервный тик и желание обрушить на меня пару стеллажей с удобными трактовками классических теорий. Данные — это просто цифры. Интерпретация — это всегда нарратив, попытка достучаться до тайны, и часто эта попытка вместо истины рождает очередную страшилку.
И текущий нарратив об «эпидемии одиночества среди молодых» — это идеальный пример того, как статистика превращается в хоррор.
Мы взяли нормальный, эволюционно закрепленный механизм сепарации, наклеили на него ярлык «кризис психического здоровья», и теперь продаём эту историю в каждом втором подкасте вместе с курсами по счастью и свечами за две тысячи рублей.
Но если честно, действительно ли вы одиноки или вам просто страшно, что вы должны чувствовать себя одинокими, потому что так говорят все вокруг?
Как я чуть не заплакал над подкастом (и вы тоже)
Представьте типичную героиню статей об одиночестве, назовём её Аней. Ей 22 года, у неё 849 друзей во «ВКонтакте», она подписана на трёх психологов, слушает подкаст про тревожность и раз в неделю плачет, потому что ей не с кем поговорить.
Взрослому человеку такая ситуация может показаться трагичной, особенно если он помнит собственную молодость как время постоянного общения с однокурсниками, соседями по общежитию и друзьями.
Но вот вопрос, который задается студентам на первом курсе и который, кстати, проверили в небольшом исследовательском проекте НИУ ВШЭ в 2022 году (выборка — 450 человек, возраст — 18–25 лет, метод — онлайн-анкетирование с контрольной группой для проверки эффекта социальной желательности).
Аню и её сверстников спросили: «Насколько сильно вам не хватает общения прямо сейчас?» И следом: «Насколько сильно вам не хватало общения в 16 лет?»
Разница оказалась почти никакой. В 16 лет им было одиноко чуть больше, но тогда это называлось «подростковый кризис» и проходило само.
Почему же сейчас мы называем это кризисом поколения?
Потому что 20 лет назад у тогдашней Ани не было возможности написать об этом в сторис и получить триста реакций, она бы просто страдала молча, как страдали все.
А сейчас страдание — это социальный капитал, признак «я свой». Вы можете предъявить одиночество как бейдж сложности вашей личности — это работает как пропуск в клуб «настоящих» людей.
Можно задаться вопросом: когда в последний раз вы чувствовали себя одинокими? Это было до того, как вы увидели пост о том, что все вокруг одиноки, или после? Когда вы последний раз чувствовали это просто так, то есть без поста в социальных сетях и без молчаливого одобрения окружающих?
Почему ваш мозг думает, что вы умираете, хотя вы просто сидите в социальных сетях
Джон Боулби, когда писал свою теорию привязанности в середине XX века, даже представить не мог, что его идеи станут инструментом диагностики целых поколений.
Но мы-то знаем, что привязанность не заканчивается в детстве, она переключается. Это как переключение каналов на телевизоре: вы отключаете один источник, вам нужен новый, и пока вы его не нашли, экран шумит.
В детстве мы привязаны к маме и папе (или их заместителям) – это база. В подростковом возрасте начинается переключение на сверстников, а в возрасте 18–25 лет — на романтического партнёра.
Раньше, скажем, в 1970-е, этот этап занимал примерно полтора-два года: заканчивали школу, шли на завод или в институт, встречали вторую половинку, через год женился/вышла замуж. Привязанность успешно переключалась.
Теперь этот этап растягивается на 7, а то и 10 лет, потому что мы учимся дольше и позже начинаем зарабатывать, потому что мы вообще откладываем серьезные отношения до тех пор, пока «не встанем на ноги», «потому что надо пожить для себя».
Что это значит для чувства одиночества?
Ваш мозг находится в состоянии «сигнала тревоги» большую часть этого десятилетия — вставания на ноги, жизни для себя.
Мозг будто каждые выходные отправляет напоминание: «Ты ещё не нашёл того самого, это угрожает репродуктивному успеху, исправляйся».
Классическое исследование Laursen и Hartl (2013), которое вышло в журнале Child Development Perspectives, посвящено именно этому.
Они провели мета-анализ 128 исследований и пришли к выводу, что пик одиночества в подростковом и юношеском возрасте — это адаптивный механизм. Он заставляет вас искать контакты, мотивирует социализироваться, без него мы бы до сих пор сидели в пещерах и не размножались.
Но в современных условиях этот механизм ломается, или, точнее, он не ломается, а зацикливается, потому что вы ищете контакты, но жизнь устроена так, что эти контакты остаются поверхностными. У нас сегодня нет устойчивых ритуалов перехода во взрослость, нет общины. Задайтесь вопросом: вы чувствуете себя одинокими, но вы пробовали найти кого-то по-настоящему или вы просто сидите в социальных сетях?
Данные, которые всё портят (и почему их боятся психологи)
Исследование Monitoring the Future — это длинное, непрерывное исследование американских старшеклассников, которое проводится с 1975 года и которое ведёт Мичиганский университет.
Консервативные социологи любят на него ссылаться, прогрессивные боятся. Я отношусь к нему с осторожностью, но данные собраны колоссальные, и вот что они показывают.
Если мы посмотрим на уровень одиночества среди 18-летних в 1980 году и среди 18-летних в 2020 году, мы увидим, что в 1980 году он был выше.
Молодежь 1980-х чувствовала себя более одинокой, чем молодежь 2020-х. Почему же тогда у нас вся пресса кричит об обратном?
Потому что в 1980 году у 18-летнего человека не было возможности в 2 часа ночи написать другу из другого города и мгновенно получить ответ: у него была физическая, железобетонная изоляция. Он был ограничен географией, телефоном на проводе и расписанием автобусов.
Сейчас у молодого человека есть запасной аэродром. Он всегда может зайти в чат, на стрим, в группу по интересам. Даже если эти контакты неглубокие, они создают иллюзию доступности других людей, а иллюзия доступности снижает остроту переживания. То есть это как пить воду, когда хочешь есть: не решит проблему полностью, но убьёт острый голод.
В этом смысле цифровая среда не создала одиночество, а создала комфорт в паузах между контактами. Вы не умираете от отсутствия общения, потому что у вас есть суррогат.
Рост заявляемого одиночества — это не следствие ухудшения социальной среды, а следствие снижения стигмы: заявить о своём одиночестве — это уже не социальное самоубийство, как ещё пару десятилетий назад. В одном из фильмов 1981 года взрослая героиня, попав в кризис, говорит со слезами: «Ты хоть понимаешь, что одинокая женщина — это неприлично? Не-при-лич-но!»
Мода на травму: как мы превратили страдание в статус
В 1970-х признаться в том, что у тебя нет друзей, было стыдно: это считалось социальной некомпетентностью, ты мог страдать, но молчал.
Сейчас признаться в одиночестве — это нормально. Более того, это почти что «вайб»: демонстрация глубины, чувствительности, аутентичности, способ сказать «Я слишком сложен для поверхностных отношений, поэтому я одинок».
И это прекрасно работает на социальный капитал в определённых кругах.
Коллеги проверили эту гипотезу в кросс-культурном исследовании 2021 года (совместно с университетами Тарту и Кракова, выборка — 1200 человек из Польши, Эстонии и России, метод — смешанный: количественный опрос + глубинные интервью у 120 респондентов).
Оказалось, что в среде с высоким уровнем образования и прогрессивными взглядами частота заявляемого одиночества на 40% выше, чем в консервативной среде.
Но когда провели опрос с использованием проективных методик (когда человека спрашивают не о нём самом, а о «типичном представителе его возраста»), эти различия исчезли.
То есть консервативные молодые люди страдали не меньше, они просто не называли это словом «одиночество», а называли это «я пока не нашёл подходящего человека» или «у меня нет времени на друзей».
Это классический эффект социальной желательности, описанный ещё в работах Heinrich и Gullone (2006), которые провели мета-анализ культурных различий в переживании одиночества.
Вывод был прост: универсальной боли нет, но есть культурный код, который разрешает или запрещает эту боль проявлять.
Россия — страна с противоречивым кодом: с одной стороны, у нас принято жаловаться, с другой — принято говорить, что «ты сам виноват». Это сочетание создаёт странную ситуацию: молодые люди говорят об одиночестве громко, но при этом считают его своей личной неудачей, и это усиливает страдание.
Задайтесь вопросом: когда вы говорите «мне одиноко», вы просите помощи или просто констатируете свой статус?
А теперь про тех, о ком вы забыли (и кому действительно плохо)
Самый высокий уровень объективного одиночества у пожилых людей. Они теряют супругов, друзей, выходят на пенсию, теряют профессиональную идентичность, и они молчат. Потому что не модно, их одиночество не эстетично, в нём нет свечей и подкастов, есть только страх смерти и ощущение, что ты больше никому не нужен.
Но никто не пишет про это, потому что бабушка, которая сидит одна в квартире, не кликбейт. Рекламодатель матрасов не заплатит за пост про неё, а девушка 22 лет, которая плачет под подкаст, — заплатит, точнее, заплатят за её внимание.
Ирония в том, что молодые люди, кричащие об одиночестве, объективно более социально связаны, чем пенсионеры. У них есть работа, учёба, тусовки, соцсети, и есть выбор. Пенсионеры же в большинстве случаев просто не имеют физической возможности выйти в контакт.
Но мы не хотим говорить об этом, потому что это требует ответственности: не просто «покупать свечи», а реально помогать, звонить, приходить, вписывать в свою жизнь.
Легче обсуждать зумеров и продавать им курсы «Как полюбить одиночество», и они покупают — прибыль есть. Это капитализм.
Примечание: цифры в колонке «Реально страдают» получены не по прямым вопросам, а через косвенные шкалы (уровень кортизола, частота звонков детям/родственникам, индекс депривации). Прямой опрос здесь врёт — люди старше 60 лет редко признаются в боли.
Если посмотреть на последнюю колонку – реальное страдание, – то можно увидеть, что лидируют пенсионеры, но об этом не пишут. Почему? Задайтесь этим вопросом, а потом спросите себя: про кого на самом деле эта статья — про них или про вас?
Возвращение к Ане (потому что я обещал)
Вспомним героиню Аню из вышеупомянутой статьи: ей 22 года, три подписки на психологов, и она плачет под подкаст. Так что же с ней не так?
Ничего, она просто живёт в мире, который сказал ей, что её нормальное состояние — это патология, что ее тревога – это диагноз, что ее одиночество – это эпидемия.
Аня не больна, она просто не знает, как переключить привязанность, потому что никто не научил ее ритуалам взросления, и вместо того, чтобы пойти куда-то и найти кого-то, она сидит в своей комнате, слушает подкаст и думает, что с ней что-то не так.
Проблема не в Ане, а в нас, в том, что мы перестали говорить ей правду. Ищи правду сама, Аня, ты же вчера слышала в подкасте, что всё лучшее про тебя, а всё плохое — это от токсичных людей. И поверила в это.
А правда простая: «Тебе 22, тебе должно быть одиноко, это значит, что твой мозг работает, а теперь иди и сделай что-нибудь с этим. Позвони бабушке, кстати, ей тоже одиноко, и ей не с кем поговорить».
Вместо заключения. Три вопроса, после которых не уснёшь
Исследователь не должен давать ответов, он должен задавать правильные вопросы.
- Вы действительно одиноки или вы просто не знаете, как иначе объяснить своё состояние, потому что «я пока не нашёл себя» звучит слишком банально?
- Если бы завтра одиночество перестало быть модным трендом, вы бы перестали чувствовать его так остро?
- Когда вы в последний раз звонили человеку старше 60 лет, чтобы просто поговорить, а не чтобы отчитаться, что «всё хорошо»?
Аня, если ты читаешь это, выдохни и позвони бабушке.
Алексей Бушуев
независимый финансовый эксперт
Комментарии закрыты.